|
МНЕ БЫ ОЧЕНЬ ХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ В БУДУЩЕМ . . . ЗДЕСЬ, В СОЛОВКАХ, УСТРОИЛСЯ БЫ ГРАНДИОЗНЫЙ САНАТОРИЙ ДЛЯ ВСЕГО СЕВЕРА . . . ЗДОРОВЬЕ ПРИХОДИТ К ЧЕЛОВЕКУ
В ДЕЙСТВИИ, СОГЛАСОВАННОМ С ЕГО ИНТИМНЕЙШЕЙ ПРИРОДОЙ . . . В БУДУЩЕМ ДОКТОРА
НЕ СТАНУТ ВСЕХ ПОСЫЛАТЬ НА ЮЖНЫЕ ВОДЫ И ВИНОГРАД, А В ТУ ПРИРОДУ, В ТУ СРЕДУ,
ГДЕ ЧЕЛОВЕКУ ВСЕ ПОНЯТНО, БЛИЗКО И МИЛО. ВОТ ТОГДА-ТО СОЛОВКИ И СДЕЛАЮТСЯ
ЛЮБИМЕЙШИМ ОСТРОВОМ ЗДОРОВЬЯ ДЛЯ ВСЕГО СЕВЕРА
М. ПРИШВИН (1933 г.)
В июне солнце почти не покидает соловецкого неба. Самый длинный день здесь
продолжается 21 час 56 минут — ровно столько же, сколько через полгода, в
декабре, тянется caмая долгая ночь.
Ни одна картина, какой бы талантливый художник ее ни написал, ни одна самая
искусно выполненная фотография, никакие стихи не в состоянии передать неповторимое
очарование белых ночей. Прелесть их не столько в красках, хотя они и необыкновенны,
сколько в том чудесном свечении, которое будто излучают все окружающие предметы.
Днем они отражают свет, а белой ночью как бы сами становятся источником света,
светятся изнутри . . .
В оранжевые тона, где-то переходящие в густой пунцовый, окрашено небо. Голубовато-золотистым
сиянием пронизан воздух. Море отливает жемчугом. Темно-зеленой стеной стоит
лес.
« . . . Часы показывают полночь, но не веришь часам; вокруг — светло, дневная
окраска земли не померкла, и на бледно-сером небе — ни одной звезды. Здесь
белые ночи еще призрачней, еще более странны, чем в Ленинграде, а небо—выше,
дальше от моря и острова . . . Очень смущает это странное небо — нет в нем
ни звезд, ни луны, да кажется, что и неба нет, а сорвалась земля со своего
места и неподвижно висит в безграничном, пустынном пространстве».
Так описывал соловецкую белую ночь А. М. Горький, побывавший здесь в июне
1929 года.
В такую ночь невозможно заснуть. Это было бы преступлением перед окружающей
тебя великой и щедрой красотой мира. В эти таинственные часы, оставаясь наедине
с природой, с особой силой ощущаешь смысл бытия и свое назначение в том многообразии,
которое есть жизнь. Ведь человек становится иным, общаясь с тем, что несет
отпечаток вечности: с природой, с историей, с великим искусством, воплощающим
душу народа.
. . . Лодка скользит по глади залива. Лишь равномерные и короткие всплески
весел нарушают удивительную задумчивую тишину, царящую вокруг. Разве можно
поверить, что это море бывает бурным, жестоким, страшным!.. Впрочем, разве
не кажется странным и неправдоподобным все, что окружает нас здесь, если вспомнить,
что совсем близко, в каких-нибудь полутора сотнях километров, проходит хоть
и воображаемая, но очень определенная в своей суровости линия Северного Полярного
круга.
И пусть . . . Пусть это небо бывает иной раз тяжелым и низким, как бы налитым
свинцом — все равно оно прекрасно. Пусть это сейчас такое ласковое море бывает
вздыбленным, страшным, гибельным — оно прекрасно. И пусть почти на полгода
засыпанные снегом, с замершим лесом, с закованными в ледяную броню озерами
Соловецкие острова бывают отрезаны от Большой земли—они несказанно прекрасны!..
Наша лодка пробирается по мелководью залива, осторожно лавирует между высунувшимися
из воды или скрытыми под нею камнями-коргами. Но. вот и рейд; впереди — открытое
пространство. Спокойная поверхность моря — такая спокойная, какой она бывает
лишь в тихие вечерние часы, — прочерчена оранжевой солнечной дорожкой. Вглядитесь
внимательнее в расстилающуюся до самого горизонта морскую равнину — вы увидите,
что она действительно белая. И промелькнет мысль, что, может быть, не только
из-за того, что значительную часть года покрыто оно льдом, названо это море
Белым — ведь и цвет его простора тоже бывает белым . . .
Вот еще несколько лодок показалось: ставят сети на знаменитую соловецкую
сельдь. И совсем рядом с лодкой, у самого ее борта, может неожиданно вынырнуть
морской заяц и будет с любопытством и почти без страха, даже благосклонно
наблюдать за вами; резвится в воде белуха, поблескивая крутой лоснящейся спиной
в свете полуночного солнца . . .
Обернитесь — и вы, завороженный, долго не сможете оторвать взгляда от почти
фантастической картины, что откроется вашим глазам: море оторочено густой
зеленью леса, подцвеченной оранжевыми отблесками; над лесом, над острыми вершинами
деревьев поднимаются легкие, прозрачные клубы тумана— это возносится к небу
тепло невидимых лесных озер, чистых, как Светлояр, на дне которого покоится
легендарный град Китеж . . . И за береговой полосой угадываются чудеса и красоты
соловецкой природы: таежные боры, усеянные валунами, луга и дороги, дикий
бурелом и песчаный берег моря, причудливая вязь деревьев и могучие стены Соловецкого
Кремля . . .
«С моря кажется, что земля острова тоже бурно взволнована и застыла в напряженном
стремлении поднять леса выше — к небу, к солнцу. А Кремль вблизи встает как
постройка сказочных богатырей» (А. М. Горький).
Вот они поднялись над заливом, как бы вырастая из моря — циклопические стены,
с которыми связано так много событий и народных легенд. Своеобразный и неповторимый,
суровый и величественный силуэт. Розоватый рефлекс полуночного неба на белых
плоскостях зданий.
Белое море . . . Белая полночь . . . Белые стены зданий, . .
На Белом море—-волны беглые, Над Белым морем — ночи белые. Совсем без меры
и без дна Над Белым морем — белизна . . .
Пройдет несколько часов — и освещение переменится. Но акварельная чистота
и нежная прозрачность тонов — прозрачность почти призрачная—останется. «Засияет
розовая заря, и разом вспыхнут внизу сотни озер; точно бесчисленные костры
пылают они, пока солнце совсем не зайдет за горы. Вершины леса тоже охвачены
этим нежным сиянием. Темное вокруг море горит пурпуром, золотом и лазурью»
(М. М. Пришвин).
А потом родится новый день; родится и засияет над всей огромной и прекрасной
землей нашей и над небольшим кусочком этой земли — Соловецкими островами.
Они расположены далеко от столиц. Когда-то у здешней пристани стоял столб,
надпись на котором указывала расстояние от Соловков: до Мадрида — 5580 верст,
до Рима — 4491 верста, до Венеции — 3900 верст, до Камчатки и Вены, Лондона
и Берлина. Но ведь теперь расстояния на нашей планете перестали быть так пугающе
огромными, как это было раньше.
Соловецкие острова расположены среди сурового моря, в краю, где сплошной
стеной стоят вековые леса, где текут быстрые, порожистые реки, где в лесных
чащах притаились дивные озера хрустальной чистоты, — в краю, где издавна живут
непуганые птицы и мужественные люди.
У этого края богатая и гордая история. У него интересное настоящее и большое
будущее. Вся его жизнь неразрывно связана с подвигом — с подвигом землепроходцев,
с подвигом крестьян-сеятелей, с подвигом людей, приручавших суровую природу
и боровшихся за независимость этой земли.
Несколько десятилетий назад на Соловках бытовала легенда, что у Преображенского
собора под каменным надгробием с полустертой надписью похоронен знаменитый
разбойничий атаман Кудеяр — тот самый Кудеяр Тишенков, необыкновенную жизнь
и фантастические подвиги которого народная память связывала с серединой XVI
века, с эпохой Ивана Грозного; тот Кудеяр, о котором рассказывал странник
Ионушка в «Кому на Руси жить хорошо» . . .
Кудеяр — это легенда. Но Соловки — быль. Быль волнующая, величественная и
печальная. Поэзия красоты. Проза труда. Трагедия темницы . . .
Сейчас Соловецкие острова, воспетые в народных песнях и легендах, в восторженных
строках Горького и Пришвина, — место паломничества туристов. Тысячи людей
ежегодно приезжают сюда с разных концов нашей страны. И никто не бывает разочарован,
ни один не покидает Соловков неудовлетворенным. Слава островов растет от года
к году.
Это очень хорошо. И очень естественно. Ведь не случайно стрелка компаса указывает
на Север . . .
|
